Авторизация:
E-Mail: Пароль:
Закрыть
RU | EN

Предлагаемые обстоятельства

Опубликовано: 2019-03-15 15:45:35
Этот текст доступен по адресу: http://ontext.info/110340
Эва, в потёртых джинсах и розовом джемпере, лежит с книгой прямо на кушетке в общем зале, подперев подбородок кулаками, и болтает согнутыми в коленях ногами.
— Уби… убить её, как не… кото… рые… ож… ожи… дали, я, коне… конечно, не м… не мог, — неуклюже, с жутким английским акцентом, но продолжая упрямо продираться сквозь нагромождение букв, вслух читает она. — Я… ви… види… те ли… люби… любил её.
Беверли вздыхает, пряча улыбку. Склоняется над стеклянным прилавком, чтобы дотянуться до подставки с кольцами в левом дальнем углу. Не её идея заставлять Эву читать «Лолиту» на французском. Тем более делать это прямо в ювелирном магазине, пользуясь отсутствием клиентов в обеденные часы. Но у Юджина своё представление о домашнем обучении «племянницы». В чём-то Беверли с ним даже согласна.
В отличие от усидчивой и послушной Вайолет, смышлённая и нагловатая Эва знаниями по тригонометрии не блещет и не очень-то жаждет их получать. Отправлять её в колледж — пустая трата денег. И нервов. Толку не будет. У младшей из сестричек Вон, так внезапно свалившихся на головы «Асатру», другие достоинства. Выносливость, упрямство, абсолютный слух. И потрясающая память. Каких-то три месяца, и едва знавшая алфавит проныра-оборванка понимает на слух почти всё, бегло разговаривает на французском и вполне сносно пишет. Только чтение идёт с боем. Но Эва не сдаётся. Пожалуй, её главное качество. Самое ценное. Вэлью бет Юджина. В этом они оба так похожи. И не только в этом. Даже внешне.
Беверли помнит, как с опозданием чуть ли не на полчаса притащилась в Ричмонд, как долго искала парковку в вечно перегруженном аэропорту, как сломя голову неслась в зал прибытия, распихивая суетящихся китайцев. Как она буквально застыла от изумления, когда увидела перед собой всю троицу: поджарого Юджина на две головы выше обступившей их толпы; юную копию Эльзы, едва ли ниже «дяди», зато раза в три моложе. И угловатую девочку-подростка за её спиной, хмуро смотревшую в пол. В замызганной болоньевой светлой курточке, в коротких заляпанных джинсах, из которых давно выросла, в поношенных кроссовках и наспех повязанным вокруг шеи полинявшим, красным шарфом. Без чемоданов. Некстати мелькнула мысль, что январь в Виннипеге — далеко не Ванкувер. Там настоящая зима, с сорокаградусными морозами и снежными буранами. А потом Эва подняла на неё глаза — пронзительно голубые, колючие, злые. Безжалостные. Как у Юджина Крэддока.
Беверли вовсе не обязана нянчиться с его тринадцатилетней дочерью. Они с ним полноценные, равноправные партнёры. Их связывают только бизнес и «Асатру». Но она нянчится. Ей даже нравится. Может, потому что Эва ей тоже начинает нравиться. В чём-то необыкновенно проницательная, в чём-то — наивная пятилетняя девочка. Грубая, твёрдая, настоящая. Как алмаз. Из которого при правильной огранке может получиться великолепный бриллиант.
Беверли ещё тогда, в аэропорту, всё поняла. Не то чтобы раньше она не верила слухам — в них, как в любой шутке, всегда есть доля правды. Но одно дело — допускать вероятность, и совсем другое — видеть перед собой живое подтверждение. А если видит она, Юджин тоже заметил и обязательно сложил два плюс два. Отсчитать назад девять месяцев со дня рождения Эвы — несложная арифметика для человека, с лёгкостью отмывающего миллионы подпольного клана. Что может чувствовать он, глядя на ходячий плод своей пагубной страсти, слишком уж похожий на него во всём и ни капли на Эльзу, Беверли не знала. И не хотела знать. Не хочет до сих пор. Так проще. Ей не нужны проблемы. У неё своя роль, свои предлагаемые обстоятельства, свой финал. У дочерей Эльзы, завещавшей обеих «Асатру», — тоже. Но той уже всё равно: умерла. Рак поджелудочной. Глупо и страшно.
— Что такое «любовь с первого взгляда»? — Вопрос Эвы возвращает Беверли в реальность.
— Это… ну… Это когда видишь человека впервые, совсем его не знаешь, но чувствуешь, что он — твой. Хочешь быть рядом, хочешь, чтобы он тоже думал о тебе и хотел быть с тобой. Иногда ваши желания совпадают. Чаще — нет. И вуаля, — Беверли щёлкает пальцами, переходит на французский: — Ты попросту теряешь голову.
— Почему? — спрашивает Эва. Тоже по-французски. Почти без акцента.
— Потому что нет ничего больнее безответной любви. Ты медленно сходишь с ума. Делаешь глупости, о которых потом сильно жалеешь. Но обычно уже слишком поздно, чтобы остановиться или что-то исправить.
Эва отодвигает книгу и садится. Недоверчиво косится на Беверли.
— А ты делала глупости ради любви?
— Делала. Много. И ты тоже будешь.
— Не буду, — с обескураживающей уверенностью юности заявляет Эва.
— Откуда ты знаешь? — усмехается Беверли.
— Потому что я никогда не влюблюсь. Не хочу быть слабой. Дядя Джинни говорит, любовь — это слабость.
— Твой дя… — она осекается на полуслове, испугавшись собственного пренебрежительного тона. Продолжает гораздо мягче: — Никто не хочет быть слабым. Только, знаешь ли, любовь — такое дерьмо, в которое рано или поздно обязательно вляпается каждый.
— И дядя вля… вляпа… — У Эвы наконец-то получается выговорить незнакомое слово. Она тянет гласные, будто смакует каждую: — Вля-я-япа-а-а-ался-я-я?
О, вот об этом Беверли могла бы рассказать ей многое. И начала бы с себя.

— Помнишь ту стриптизёршу? Кузину Крэддока… Говорят, он её изнасиловал, и она от него сбежала. Давно. А теперь вот умерла. Где-то в Манитобе.
Скучно. Всё это она и так знает, гораздо лучше Шона. Всё-таки жаль, что они никогда не говорят прямо. Искренне. Например, о том, что чувствуют друг к другу. Было бы как минимум любопытно. Но Шон делает вид, что между ними просто секс. И Беверли почему-то подыгрывает. Неужели боится признаться? Нет, скорее опасается, к чему это приведёт. У лидера «Асатру» не должно быть слабостей. А Шон — слабость. Его нет в их сценарии. Беверли остаётся только импровизировать.
— Думаешь, Крэддок заберёт девчонок к себе?
Она даже не оборачивается. Молча вглядывается в мерцающие за окном огни порта, глубоко затягивается сигаретой.
— Наверняка. Он единственный живой родственник.
И отец как минимум одной из них.
— Не нравится мне это, Ли. Они же совсем мелочь. Будут везде шастать, свой нос совать. Услышат, чего не следует. Не дай бог увидят! Избавляйся потом от них.
— Тебе-то какая разница? — усмехается Беверли. — Не тебе же избавляться.
— Как знать… — многозначительно роняет Шон.
Она оборачивается к нему, вопросительно вскидывает брови.
Он одним глотком допивает виски и задумчиво крутит в руке пустой стакан. Исподлобья смотрит на неё, слово хочет сказать что-то важное. Что-то, что всё изменит. Но не решается. Прячется за фальшивым недовольством.
— Хватило, знаешь ли… И так не жизнь, а сплошной стресс.
— А ты не переживай. Делай дыхательную гимнастику. Помогает, — насмешливо хмыкает Беверли. Отходит от окна к креслу, перешагивает через разбросанную на полу одежду. Неторопливо садится — прямо так, нагишом, широко расставив ноги, — закрывает глаза, упирается затылком в прохладную кожаную спинку. Снова затягивается и выпускает дым тоненькой струйкой в потолок.
— Завтра в «Верности» кутёж. Барри проставляется. Ты ведь придёшь, Ли?
— Вряд ли.
Незачем тешить самолюбие иллюзиями, когда на самом деле её с Шоном разделяет гораздо больше, чем журнальный столик. Всегда разделяло. Всегда будет.
— Почему?
Пусть она ничего не может поделать со своими чувствами. Но продолжать так встречаться и мучить себя — её выбор. Его всегда можно изменить.
— Тебе пора, Шон, — Беверли кивком указывает на дверь.
Он не спорит, послушно встаёт с дивана, застегивает рубашку, заправляет её в брюки, щёлкает молнией на ширинке. Наклоняется, чтобы вытащить застрявший у ножки ботинок.
— Если передумаешь, брякни. Необязательно идти в бар. Можем сходить куда-нибудь…
— Куда-нибудь это куда?
— В кино. Или в театр. Ты же любишь театр?

— А хочешь пойти в театр? — предлагает Беверли, меняя тему. — Ты и я. Вдвоём. На твой день рождения?
Эва хмурится, потом осторожно кивает, меняя позу.
— Давай. Только мне надеть нечего. Надо же в красивом платье, да?
— Надо. Поэтому сначала мы с тобой устроим шоппинг. Хочешь прямо сейчас?

***

Эва выбрала открытое шёлковое платье цвета марсала. Оно, как сухая корочка запёкшейся крови, плотно облегает хрупкую девичью фигурку. Тоненькие бретельки то и дело спадают с плеч, позволяя разглядеть ещё не до конца сформировавшуюся, совсем как у девочки, грудь. Откровенный разрез до середины бедра на боку подчёркивает длинные стройные ноги в белых лакированных туфельках на каблуке. Ещё одна обновка — в тон к обуви — крохотный белоснежный клатч. И, конечно, высокие, почти до локтей, шёлковые белые перчатки. Эва их обожает. Как и огромные бриллианты, которые предпочла рубинам, не желая ничего слушать. С косметикой — тоже перебор. Густо подведённые глаза, бордовые губы, объёмная, густая чёлка, обильно политая лаком. Эва умоляла выкрасить тёмно-русые длинные волосы в чёрный, но Беверли устояла. И без того не самый идеальный вид для четырнадцатилетней девицы в свой первый выход в свет. Броско, ярко, вульгарно. Но эффект определённо того стоил. Вытянувшееся от изумления лицо Юджина, не сразу сумевшего подобрать челюсть, Беверли забудет не скоро.
— Кто такие тролли? — шепчет Эва, разглядывая в темноте программку. И снова глазеет на дочь Доврского короля и Пер Гюнта, застывших у рампы. Кажется, впервые с начала спектакля происходящее внизу на сцене её по-настоящему увлекает.
Ещё вчера Беверли была уверена, что «Пер Гюнт» Ибсена в пяти действиях — лучший выбор. «Племяннице» основателя «Асатру» давно пора приобщаться к скандинавской культуре. Сегодня Беверли запоздало понимает — высидеть бы два. Мальчишка-фантазёр только-только добрался до пастушек, а ей уже позарез необходимо сделать пару глотков мерло. Видимо, лицезреть Египет в стенах Орфеума — несбыточная мечта на сегодняшний вечер. Хорошо, для них заказали отдельную ложу, а не места в партере: возникший интерес у Эвы всегда сопровождается лавиной вопросов.
— Горные духи. Сильные, огромные, уродливые. С очень большим носом. Рождаются из скал, а днём на солнце обращаются в камень.
— Почему?
— Потому что они порождение Тьмы и живут под землёй. В темноте.
— Зачем?
— Охраняют там свои сокровища и замки.
— Поэтому они плохие?
— Они не плохие… — Беверли невольно улыбается. В сказках, как в жизни — всё зависит от точки зрения. — Просто у них своя правда, и они ненавидят людей.
— Как ты? — оборачивается к ней Эва. В полумраке её зрачки неестественно, пугающе блестят.
— Почему… почему ты решила, что я ненавижу?
— Потому что ненавидишь. Дядя Джинни тоже, — она на мгновение замолкает, явно о чём-то задумавшись. А потом выстраивает логическую цепочку: — Он огромный. Уродливый. Злой. С большим носом. У него тоже есть замок. И сокровища. Он тролль?
Очень проницательно. Беверли давится от смеха. Хотелось бы верить, что Эва шутит, но она абсолютно серьёзна. И сдерживать хохот становится всё сложнее.
— Не-ет… Вряд ли, — шепчет Беверли, вытирая выступившие слёзы и продолжая приглушённо хихикать. Надо будет при случае обязательно рассказать эту шутку Барри. Он оценит. — Тролли глупые. Их легко обмануть. Твой дядя не такой.
— Ты ошибаешься, — уверенно заявляет Эва. И прежде, чем Беверли успевает задуматься над её словами, добавляет: — Мне нравится твоя грудь. Она такая… большая и круглая. Как две половины луны. У меня тоже будет такая? — От пристального взгляда Эвы Беверли бросает в жар. — Ну, когда я вырасту и стану женщиной?
Она неожиданно смущается, отводит глаза, совершенно не зная, что надо отвечать. И всё сильнее жалеет, что не взяла вино с собой в ложу. Оно бы сейчас пришлось как нельзя кстати.

***

Беверли отпивает из наполненного до краёв хрустального, далеко не первого за сегодняшний вечер, бокала. Любуется, как в полумраке бара на счастливом лице Эвы танцуют разноцветные, яркие блики светомузыки. Сегодня её праздник: «Верность» закрыли для посетителей, в зале только свои. Поднимают тосты за здоровье и счастье именинницы. Беверли силится вспомнить, как и где встречала свои «сладкие шестнадцать». Не получается. Слишком давно это было: четверть века назад. Боже, какая же она старая…
— Что? — Эва перехватывает её взгляд, приглаживает распущенные чёрные локоны.
— М?.. — Беверли прячется за бокалом.
— Почему ты на меня так смотришь?
Если бы она могла сказать правду, призналась бы, что ищет в Эве недостатки. Наивная, обречённая на провал попытка разлюбить ту, которую любить нельзя. Когда изо всех стараешься разглядеть в ней любые изъяны. Отчаянно надеешься, что, если найдёшь, сможешь освободиться от чудовищного наваждения. И даже это превращается в настоящую пытку: видеть то, к чему нельзя прикоснуться.
Она бы сказала Эве, что влюбилась. Что именно Эва, юная, дерзкая, жестокая непризнанная дочь Юджина Крэддока, пробуждает в ней желания, о существовании которых Беверли даже не подозревала.
Она так сильно увлеклась Эвой, что порой ей страшно. Эва теперь единственная яркая краска в её жизни: кровавая, густая. А весь остальной мир померк, стал бесцветным. Беверли не желает оставаться в нём одна, но панически боится, что именно так всё и закончится. Ведь это она научила Эву, что любви не существует. Что ничему и никому нельзя верить.
И несмотря на это Беверли продолжает надеяться на чудо, хоть и убеждает себя постоянно: все её чувства — больная проекция собственных надежд и одиночества, пафосно перетянутая лентой вожделения цвета марсала. Беверли недостойна чудес, она — чудовище.
Поэтому с широкой улыбкой салютует в воздухе наполненным бокалом:
— За тебя, Эва! Будь счастлива.
А вино, расплескавшись, кровавыми струйками стекает по её пальцам и пачкает белоснежное платье.


Зарегистрируйтесь на ontext.info для получения дополнительных возможностей по работе с сервисом.